Борис Хазанов - Просветленный хаос (тетраптих)

Просветленный хаос (тетраптих)
Название: Просветленный хаос (тетраптих)
Автор:
Жанр: Современная русская литература
Серия: Серия «Русское зарубежье. Коллекция поэзии и прозы»
ISBN: Нет данных
Год: 2017
О чем книга "Просветленный хаос (тетраптих)"

«О Русская земля! Уж ты за горами». Вздох безымянного автора «Слова о полку Игореве» должен напомнить читателю этого сочинения о существовании независимой русской словесности за рубежом. Старейший представитель этой словесности, многолетний автор издательства «Алетейя» мобилизует свою память и творческую фантазию, чтобы укротить бессонное прошлое, внести в хаос воспоминаний порядок и смысл. Итогом этой работы становится произведение своеобразного жанра, которое состоит из четырёх частей («книг»), включающих автобиографические, эссеистические, художественные и мировоззренческие тексты. Судьба писателя сплетена единым узлом с историей страны.

Бесплатно читать онлайн Просветленный хаос (тетраптих)


© Б. Хазанов, 2017

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2017

* * *

Неугасимой памяти жены моей Лоры Викторовны Лебедевой-Файбусович


Книга первая

Пролог. Найти себя

Time present and time past Are both perhaps present in time future, And time future contained in time past. If all time is eternally present All time is unredeemable. What might have been is an abstraction Remaining a perpetual possibility Only in a world of speculation.

T. S. Eliot, Four Quartets Nr 1.

Время настоящее и время прошедшее – Возможно, оба содержатся в будущем. А будущее, было во времени прошедшем. Во всяком случае, если время вечно, с этим ничего не поделаешь. Т.С. Элиот, Четыре квартета, 1.

(Пер. В. Постникова)

Оттого что моя душа осталась юной, мне все время кажется, что мой возраст – это просто роль, которую я играю, а мои старческие немощи и невзгоды – суфлёр, и он поправляет меня шёпотом всякий раз, когда я отклоняюсь от роли. И тогда я снова, как послушный актёр, вхожу в образ и даже испытываю определённую гордость оттого, что исправно играю свою роль. Куда проще было бы стать самим собой, вернуться в юность, – да только вот костюма подходящего нет.

Андре Жид. Дневник (Перевод Б.Х.)

От автора

Я надеюсь, что мне простят манию пережёвывать прошлое, болезнь закатных лет, чьё неоспоримое, хоть и незавидное, преимущество – способность жить одновременно в разных временах.

Я привык поздно ложиться и обычно стараюсь дотянуть до такой степени усталости, когда, улёгшись, тотчас засыпаешь. К несчастью, это удаётся не всегда, ворочаешься, зажигаешь свет, гасишь и вновь зажигаешь, угнетают бесплодные мысли, унылые песни продолговатого мозга, истоптанные дорожки моей литературы. Глаза мои закрываются, и в последующие полтора часа я вижу сны.

Томас Манн (ещё одна цитата!), оглядываясь на Вагнера, в письме сыну называет «Доктора Фаустуса» своим «Парсифалем». Пусть этот Тетраптих остаётся моим собственным Парсифалем.

Мюнхен, 2018

Интродукция

Сижу, освещаемый сверху,

Я в комнате круглой моей.

Смотрю в штукатурное небо

На солнце в шестнадцать… свечей…

…Вот и я тоже. Сижу, твержу про себя дивную эту балладу и дерзостно представляю себя на месте другого изгнанника – Владислава Фелициановича Ходасевича. Комната моя, правда, не круглая, а прямоугольная, для единственного жильца довольно вместительная. Брезжит день, скучное утро сочится в окно. Голос радиодиктора вещает на местном наречии последние известия, всегда одни и те же. Прогноз погоды… Я жду своего часа. В десять – утренний концерт, Шуберт, Большая фортепьянная соната опус 916. Musik ist Zuflucht!. Музыка – это убежище, от слова убежать. Zuflucht – от zufliehen, прибежать. Бежать из России, прибежать в другую страну. Предательская этимология, как всегда. Зато музыка воплощает (и возвращает) утраченный смысл жизни.

И дикая мечта вторгается в помрачённый ум. Не странно ли, вспоминается то, о чём ты помнить не можешь, хоть и уверяешь себя, что так оно и было: молодая женщина, родившая меня, играла эту вещь. Она умерла тридцати трёх лет от эндокардита. От неё остались альбомы нот в твёрдых дореволюционных переплётах, исчёрканные моими каракулями, осталось пианино, его давно нет. Пианино старинной германской фирмы Sturzwage, по которому и сейчас бегут её пальцы, а я сижу на полу и смотрю, как нога в туфле с застёгнутой перемычкой нажимает на педаль.

Могла ли моя мама представить себе, что когда-нибудь я стану коротать поздний вечер своей жизни в другом столетии, на другой земле? Узна́ет ли она меня, новоприбывшего, там, в садах за огненной рекой, о которых вспоминает автор «Европейской ночи»?.. С чем, с каким багажом явлюсь я туда? Притащу ли с собой увесистый груз памяти, этот горб, мешавший мне распрямиться? Горб рабской принудительной памяти, с которой приходилось доживать свои дни, которую следует противопоставить уютной непроизвольной памяти Пруста и девятнадцатого века.

Бывшее будущее, вчерашняя вечность

Знакомцы давние, плоды мечты моей.

Пушкин

Длится, всё ещё длится угрюмое утро, самое тягостное время дня; в который раз я озираюсь в ожидании иных, законнейших обитателей моего жилья, жду, когда они восстанут от электронного сна с первыми кликами компьютера.

Умолк Шуберт, умерший в таком же возрасте, как моя мама. Она опускает крышку инструмента. Я всё ещё здесь, со своим скарбом, в мюнхенской квартире, над моей головой – парижский испанец Хуан Гри, натюрморт с шахматной доской. Однажды в Чикаго я наткнулся на подлинник в Art Institute. Поодаль, на противоположной стене карта Российского государства: было когда-то такое. Отпечатана во времена императрицы Анны Иоанновны, подарок Гарри Просса, покойного друга, журналиста и политического историка послевоенной Германии. Бок-о-бок с антикварной картой ещё кое-что.

Летом 1015 года, по наущению старшего княжича, окаянного Святополка, были злодейски истреблены дети Владимира Борис Ростовский и Глеб Муромский, первые русские святые, и вот они здесь, в княжеских шапках и плащах, верхом на танцующих конях, на лунно-серебристом, ночном фоне взамен золотой византийской вечности. Икона московского письма XV века. А рядом – таинственные пришельцы в гостях у немолодых супругов Авраама и Сарры, еврейские юноши, ветхозаветные ангелы, вечно-женственные, задумчивые, склоняют друг к другу пышные причёски. Живоначальная Троица инока Андрея Рублёва.

* * *

Борхес (в одной из бесед) приводит фразу Уайльда: «Каждое мгновение соединяет в себе то, чем мы были, и то, чем станем; мы – это наше прошлое и будущее одновременно».

Знакомая мысль. У меня в мозгу вмонтирована машина времени. Она позволяет мне жить в разных временах, перемещаться из настоящего в прошлое и возвращаться назад, в призрачную область надежд и ожиданий – будущее. Как уэллсовский Путешественник во времени, я ничего не жду, кроме финала. Машина эта есть не что иное, как безостановочно и своевольно работающая память, и её назначение перенимает литература.

Спрашиваешь себя, не такова ли участь персонажей романиста, обречённых как все мы, жить и умереть, заброшенных в пучину воспоминаний и обманутых мороком несбывшегося будущего. Пытаясь подвести итог долгой жизни – обозревая свою литературу и погружаясь в прошлое, – я как будто разгуливаю по кладбищу моей прозы между надгробьями действующих лиц.

Так – по крайней мере с тех пор, как родина стала чужбиной, а чужбина оттеснила родину, – рождается потребность как бы с высоты птичьего полёта обозреть своё российское прошлое, взглянуть недоверчивым оком на взращённую этим прошлым литературу. Её, быть может, фундаментальный порок очевиден: это слишком литературная литература. Чувствуется преувеличенное значение, придаваемое стилю, даёт себя знать иудейская озабоченность чистотой, прозрачностью, благозвучием языка. Наконец, эта специфическая эмигрантская заносчивость, едва ли не запальчивость, словно хочешь уязвить оставшуюся «там» словесность с её вульгарностью, дурновкусием, инфекцией уличного жаргона, немузыкальностью, точнее, «безмузием» (античная αμουσία)… да мало ли чем можно её попрекнуть.


С этой книгой читают
На дошедших до нас исторических изображениях минувших веков мы находим фигуру человека, который перевязывает рану павшему в бою воителю. Редко обходится без врача, как персонажа, классическая проза. Книга о профессии лекаря, ее эволюции в смене веков и на карнавале континентов, написана видным представителем русского литературного Зарубежья, профессиональным врачом, оставившим за собой многолетний путь от деревенского доктора до ординатора столич
В новую книгу вошли статьи и эссе о выдающихся представителях европейской культуры XIX–XX вв., сформировавших мировоззрение Бориса Хазанова – «Воспоминания о Ницше», «Хайдеггер и Целан», «Мост над эпохой провала: Музиль», «Сон без сновидца: Кафка», «Эрнст Юнгер: прелесть правизны», а также об Артюре Рембо и Артуре Шопенгауэре, Гюставе Флобере, Германе Брохе, Отто Вейнингере и других писателях, поэтах и мыслителях. Включены лучшие образцы беллетри
В книге, объединившей под общей обложкой четыре сборника художественных и философских произведений, автор, русский писатель и мыслитель, лауреат «Русской премии» и обладатель многих других престижных наград, политический эмигрант из СССР и представитель русского литературного Зарубежья, подводит итоги своего творчества и жизни на родине и в изгнании.
Шестой том Собрания сочинений Бориса Хазанова содержит несколько крупных публицистических, эссеистических и автобиографических произведений («Родники и камни», «Понедельник роз», «Миф Россия»), циклы этюдов и статей на темы новейшей истории, статьи о писателях и философах XIX и XX веков.
Книга Татьяны Шороховой, члена Союза писателей России, «Война-спутница» посвящена теме Великой Отечественной войны через её восприятие поколением людей, рождённых уже после Великой Победы.В сборнике представлены воспоминания, автобиографические записки, художественные произведения автора, в которых отражена основа единства нашего общества – преемственность поколений в высоких патриотических чувствах.Наряду с рассказами о тех или иных эпизодах вой
Единый, могучий Советский Союз… Времена не такие уж далекие, и все-таки легендарные…Тайные операции власть имущих и подчиненных им спецслужб – теперь уже далеко не секрет, однако временами всплывает такое, что просто не укладывается ни в одну, даже самую хитроумную схему.Да, для одних это – бизнес, для других – работа, для третьих – любовная драма. Палитра романа широка: от бункеров Третьего рейха до раскаленных ущелий Афганистана, от респектабел
Роман «Антипостмодерн…» – это злая и насмешливая книга, направленная на оскорбление современных течений в литературе, современного коммерческого искусства. Автор показывает, что за стремлением к новизне подчас скрывается комплекс неполноценности. Главный герой романа Артём Соловьёв мечтает когда-нибудь стать писателем. Правда, он никак не может определиться с тем, какого рода книги ему писать. Его взгляды на литературу постоянно меняются, причём
Во втором издании этой необычной книги сразу привлекает внимание мелодичность и своеобразие фраз, чувство ритма – и настоящая музыкальность, которую можно уловить, слушая (или читая) страницу за страницей. И в этом – несомненная удача автора.В мире воспоминаний, однако, таится загадка: подлинные дневники тесно переплетаются с авторской фантазией, которая основана на абсолютно достоверных фактах…Объединяет эти разноплановые разделы основная, главн
Александр Смотров живет в Великобритании с 2003 года. Почти десять лет Александр был собственным корреспондентом РИА Новости в Лондоне, рассказывая россиянам о самых разных сторонах жизни Великобритании и ее столицы.Эта книга для тех, кто приезжает в Лондон и хочет познакомиться с городом ближе и глубже, разобраться в том, как он живет и работает, а также почему остается желанным местом для людей со всего мира. История, страноведение, путеводител
Одиннадцать воплощений Доктора объединились под одной обложкой этой уникальной антологии! Книга приурочена к 50-летию самого длинного и популярного научно-фантастического сериала всех времен «Доктор Кто». Лучшие авторы, среди которых Нил Гейман, Йон Колфер, Патрик Несс, Райчел Мид и другие, воссоздали уникальные образы всех одиннадцати Докторов и рассказали о новых увлекательных приключениях в пространстве и времени.
В далеком 1978 году уехал я из родного крохотного поселка Кули (Петровск-Забайкальского района, Читинской области). Объехал полмира, посетил 37 стран, учился и работал, проходил поражения и победы, радости и горести, старался жить как положено жить мужчине и человеку. И везде с гордостью говорил "Я из Забайкалья!" Это наброски будущей книги под условным названием "Летопись родного села". Сергей Заяшников. 23.09.2022. Кули – Москва.
Зоя прошла все этапы обучения и стала полноценной ведьмой. Этот год поменял её жизнь на 180 градусов. Мало того, что она вышла замуж за любимого человека, но умудрилась и забеременеть от него. А сколько было попыток их разлучить, сколько было недоброжелателей! Но Зоя снова и снова выходит победителем. Продолжение жизни Зои в этой книге.