– А твоя мамаша тоже так отбивалась от своего муженька? – Рыжая ехидно улыбнулась и пропустила удар прямо в переносицу.
***
Агнеша корчится. Её тощее тело колотит дрожью, руки и ноги ломят судороги, а лицо кривит гримаса ужаса. Ей снится тот последний день ее заключения, этот сон не частый гость, но когда он приходит – жди беды. Она чувствует сквозь пелену сознания, словно это произошло только вчера, чувствует, как колодки цепей жадно обхватывают её руки, ноги и шею, держат под потолком и нещадно растягивают плоть. Но уже не больно, уже пришло смирение и понимание, что остаётся только терпеть и ждать смерти, потому что нужно молчать. Молчать ради чести, ради последней капли достоинства, которые так не ценятся сейчас, ради товарищей, ради родных, хотя больше половины уже давно сгинуло, а оставшиеся лишь пожелают смерти.
Сгинуть ради каких-то бессмысленных идеалов, которые никому нормальному и в страшном сне не сдались. Но разве Ерсаки – нормальные? Нет, давно уже нет. Их тела и души испорчены бесчисленными тренировками и испытаниями, запретным колдовством и познанием иной стороны мира, но в чем смысл всего этого, если ты даже пережить всего-навсего какие-то пытки не можешь? Вот именно, поэтому и приходится терпеть и молчать. Если не ради других, то ради себя.
Кровь, после ударов стальных плёток, струится по холодной коже. Она огибает рёбра, углами торчащие со всех сторон, впалый живот, затем спускается по крестцу и подвздошным костям, чуть ли не протыкающими шкуру, и стекает с ног, которые безвольно свисают в пустоте.
Еще один удар по животу. Её тошнит, но из пасти лишь выходит затхлый воздух, потому что желудок давно пуст. Раньше бы последовали бранные крики, но сейчас, когда мучители уже порядком устали от неё, раздаётся лишь злобный гомон и более жестокий удар приходится в солнечное сплетение. Агнеша харкает кровью и содрогается, когда сухой кашель пронизывает её тело.
Она уже привыкла к этому, притерпелась и жаждет скорейшей смерти. Она не борется, ей уже незачем. Дома нет, семьи тоже. Она сломлена, но почему-то продолжает жить. Что-то не позволяет ей сдаться, что-то подогревает уголёк тлеющей надежды внутри: приятное чувство чего-то близкого и родного, настолько животрепещущее внутри, что кажется, лишь подпитываясь этим чувством можно прожить вечность.
Она уже не помнит, что это и ради чего все еще терпит издевательства, не помнит даже, что-то живое это или нет, но знает, нужно терпеть и надеяться на лучшее. Молить уже некого, боги отвернулись от всех воспитанников училища, как только они ступили за порог своего нового дома.
Но всякой надежде приходит конец.
В камеру входит человек, жестом подзывает тюремщиков и шепчет им. Агнеша даже не пытается вслушиваться в разговор, все равно это ей ничего не даст. Но невольно, так, невзначай, будто так и должно было случиться, она слышит слова: «Она последняя осталась, этот помер, кончайте с ней». И внутри все взрывается от боли.
Агнеша вспоминает все, все ради чего она терпела последние несколько месяцев. Ради чего позволяла оставлять на своей коже ожоги, шрамы и ужасающие рабские отметины, ради чего питалась помоями и терпела последние издевательства. И теперь все это потеряло смысл.
Крик, разорвавший пересохшее горло и разбудивший давно усопшие связки, пронзил тишину. Она заметалась в агонии, читая последние известные ей проклятия и взывая к тем, к кому бы никогда не посмела. Чистейшая ненависть закрывает глаза пеленой, обезумевшие чувства разрывают внутренности и беснуются под шкурой, Агнеша призывает богов, что ненавидят её и порочат ее существование, она кричит им проклятья, за то что не смогли уберечь их и отдает последние силы, желая им всем смерти и ужасов, что пришлось ей пережить.
Все оборвалось.
Резко, внезапно, как и началось. Так же непонятно и глухо ударилось об подкорку черепа, заставляя старые раны стонать вновь. Агнеша умерла снова. Опять. Как и всегда.
Девушка проснулась еле живая, легкие разрывались, кожа горела, а руки и ноги будто побывали в мясорубке, а потом были собраны вновь. Одежда была мокрой от холодного пота, который ручьями стекал с нее на пол, наполняя все в округе запахом страха.
Теперь она напоминала угловатого мальчишку, но никак не ту, кем была раньше. Не было в этой комнате человека-Агнеши, лишь освежеванное до костей и измученное мясо. Не до конца мертвое, чтобы гнить в выгребной яме, но и не до конца живое, чтобы в полной мере существовать. Между небом и землей. Между жизнью и смерть.
Таких надо бояться больше всего. Таких нужно уничтожать быстрее всех.
Было холодно. Очень мерзко, неприятно холодно, продрогнуть до костей не получалось, а состояние промозглости оставалось.
Она сидела в телеге, уныло поглядывая в щель между тканью, закрывающей кузов. Ночь уже давно опустилась на город, и непроглядная темнота дарила чувство опустошения внутри. Девочку уже несколько суток везли по извилистым дорогам, давая лишь кратковременные перерывы. Кормили чем-то ужасным: старый черствый сухарь и похлебка с отвратным рыбным привкусом. Тошнило. Оставалось только спать. Так она и провела почти четверо суток, лишь изредка выходя на улицу.
Ей не было страшно и не было интересно, она лишь испытывала чувство отвращения к матери и отцу, которые продали ее за пару золотых и больно от потери родного места. Да, для них это богатство, но разве человеческая жизнь стоит так мало? Агнеша всегда была любимицей в деревне, она была из старшеньких детей, поэтому всегда возилась с детьми, помогала старикам и взрослым. Ей нравилась ее жизнь, вольная, без ограничений и нужды в них. Здесь все были равны, осталась лишь природная возрастная иерархия.
Она уважала предков, слушалась, но всегда была не прочь набедокурить и убежать куда-нибудь в лес. Все детство она проводила там, спала на деревьях, нянчилась с волчатами, играла с оленятами, в общем, забавлялась, как могла. Она была дикой, с головы до пяток, и когда ей сказали: «Теперь твой дом – училище Еруслана, мы едем в столицу», – её будто растоптали и вырвали все живое. Ей срезали даже ее роскошные рыжие локоны, лишив памяти, которая крылась каждой косичке заплетенной на ее голове.
Руки были скованы и прикреплены цепью к шее, мужчина, шедший впереди, вёл её на привязи, словно дикое животное. Они шли закоулками, чтобы не привлекать внимания, и скоро достигли старого канализационного люка, украшенного дряблой статуей и цветочными венками. Агнеша удивленно подняла голову, когда они остановились, и вопросительно уставилась на проводника. Он снял перчатку и вытянул руку вперед, сунул ее в пасть каменного льва, стоявшего перед ними, и прошептал заклинание. Агнеша почувствовала сильные, непонятные ей волны энергии в воздухе и ощущение присутствия кого-то постороннего. По спине поползли мурашки, а волосы на руках встали дыбом. Она впервые видела колдовство и ощущала его так близко.